Подписка на рассылку
E-mail:

ФИО:

Организация:



* Все поля обязательны
для заполнения






Rambler's Top100
Rambler's Top100


Джастин О'Коннор. Культурное разнообразие, развитие и глобализация

Джастин О`Коннор
Манчестерский Институт популярной культуры
Манчестерского Университета

Культурное разнообразие, развитие и глобализация
выступление на круглом столе «Культурное разнообразие и глобализация»
Москва, 21 мая 2003 года

Мне совершенно ясно, почему проходящая здесь дискуссия, посвящённая проблемам культурного разнообразия, развития и глобализации, затрагивает вопросы национальных культур и традиций. В преамбуле Всемирной Декларации о культурном разнообразии ЮНЕСКО сказано, что «культура должна рассматриваться как совокупность присущих обществу или социальной группе отличительных признаков – духовных и материальных, интеллектуальных и эмоциональных», и что «помимо искусства и литературы она охватывает образ жизни, «умение жить вместе», системы ценностей, традиции и верования».

На протяжении последних двух столетий основу и почву «культуры», о которой здесь идет речь, усматривали в «нации». А стремление к национальной государственности обычно сопровождалось провозглашением особой «исторической» национальной культуры. По крайней мере, после 1945 года дело обстояло именно так, и такое соединение нации и культуры поддерживалось многими международными организациями, основанными в послевоенный период, в том числе и ЮНЕСКО. Декларация ЮНЕСКО постулирует общие принципы, но косвенно – а местами и явно (см., например, Статью 9) – она выражает надежду, что международное сообщество национальных государств осуществит заложенный в ней План Действий. Это отражает не только политическую реальность, но и наше более глубинное беждение, что национальные государства до сих пор контролируют наш мир и влияют на нашу собственную повседневную жизнь. Для многих национальное государство по-прежнему является не просто политическим фактором, а социокультурной реальностью. Национальная культура и традиция остается сегодня важным, а для большинства людей и определяющим компонентом в их ощущении собственной идентичности и культурной принадлежности. Это особенно хорошо видно на примере малых наций, освобождающихся от господства более крупных. Иллюстрацией могут служить нации и республики бывшего СССР, стремящиеся утвердить свои национальные традиции, которые долгое время подавлялись или считались второсортными. В Великобритании процесс перераспределения полномочий, инициированный Новыми Лейбористами, привёл к созданию в Шотландии и Уэльсе новых национальных ассамблей. В особенности в Шотландии, где долгое время существовала своя законодательная, образовательная и административная система, это привело к резколму росту национализма – вплоть до требований поставить вопрос об отделении от Великобритании. Сегодня культурное своеобразие Шотландии более или менее принимается как должное в среде национальной интеллигенции. В Каталонии введение автономии региона совпало с провозглашением пост-Франкистских социокультурных ценностей и потому было воспринято в контексте многовековой борьбы против кастильского владычества.

Можно приводить и другие примеры. Однако в дискуссиях о культурном разнообразии существует постоянная опасность, что речь пойдет исключительно о вопросах разнообразия национальных культур, как будто национальные государства и соответствующие им культурные формации являются неизменными и основополагающими элементами культурного анализа. Между тем, условный и искусственный характер «национальных культур» уже давно является предметом анализа и неизменного скепсиса в среде историков. Лингвистические изобретения германской филологической школы XVIII века, фольклорные «открытия» XIX века, «воображаемые общины», которые культивировались в некоторых государствах на рубеже XIX – ХХ веков – все это свидетельствует, что неразрывную связь культуры и нации не стоит принимать за чистую монету. Здесь важно понимать, что права человека и принципы демократии долгое время обсуждались – и по сей день обсуждаются – в контексте национального государства. Появление в конце XIX столетия массовых демократических партий в Европе (а в ХХ веке и во всем мире) было связано с борьбой за права рабочих и социальное обеспечение. Но это было также связано и с растущим влиянием государства на повседневную жизнь – и не только в смысле регулирования и контроля, но и в смысле трудоустройства, права голоса и привилегий. Исторически, массовые демократические движения ставили вопрос «Кто контролирует национальное государство?» и боролись за преимущества, которые из этого следуют. И, за исключением нескольких конкретных национальных государств, этот демократический вопрос «Кто контролирует?» плавно переходил в вопросы, кто является, а кто не является законным членом «нации», государство которой (существующее или создаваемое) является предметом спора. Зачастую факт принадлежности к нации перевешивал демократическиек принципы, а строго определённое членство (как часть сделки) – влекло за собой всем нам хорошо известные пагубные последствия.

Утверждая культурное разнообразие как этическую норму, включая права меньшинств и коренных народов, Декларация предупреждает: «Недопустимо ссылаться на культурное разнообразие для нанесения ущерба правам человека, гарантированным международным правом» (Статья 4). Это безобидное предложение стоит в общем ряду высказываний в пользу прав человека, плюрализма, культурного самовыражения, демократии и т.д. И в самом деле, его можно понять просто как утверждение, что культурное разнообразие является одним из прав человека, касающихся отдельной личности, в связи с чем национальным государствам следует позволить меньшинствам и коренным народам «исповедовать» их собственную культуру. Такая версия (по крайней мере, сегодня) не противоречива (по крайней мере, в теории). Что же тогда означает это предупреждение о пропаганде культурного разнообразия как предпосылке посягательства на права человека? В этом небольшом предложении содержится один из самых острых вопросов современной политики, который мы можем здесь лишь очень бегло обозначить.

Это смутное представление о разнообразии можно прочесть так: «Это наши собственные традиции – вы или принимаете их, или уходите». Такая логика прослеживается у крайне- (и не очень крайне-) правых партий в Европе (и не только в Европе), сталкивающихся с миграцией людей «третьего мира» в великие метрополисы Запада. Она давно уже не является вопросом больших наций, утверждающих своё господство за счёт меньших местных культур – будь то валлийской, каталонской или татарской. Этот процесс хорошо документирован и заслужил всеобщее порицание. Сегодня эта логика встает на защиту «местных» традиций, утверждает те культурные ценности, значение которых раньше преуменьшалось, чтобы не оскорбить новых мигрантов. Что же, теперь у «них» есть шанс утверждать «свои» культуры, но «мы» не можем утверждать свои из-за «политически корректных» элит, желающих растворить местные культуры в бульоне мультикультурализма? Здесь отчетливо звучит политическая интонация, выражающая страх – не перед «другим», как это часто упрощенно трактуют в наивных текстах, взывающих к «терпимости», – но перед потерей контроля над «нашим» государством, «нашей нацией».

Эти неудобные вопросы касаются не только большх западноевропейских наций, сталкивающихся с иммигрантами. Многие меньшие нации в процессе утверждения своих отличий пред лицом чьего-либо господства или после освобождения ступали на этот путь подавления разнообразия во имя развития национальной культуры. Венгрия после 1948 года – хороший пример «освобождённой нации», отказывающей своим собственным меньшинствам в том, чего она сама требовала от бывшего угнетателя (а эти меньшинства, в свою очередь, надеялись на компенсацию за счёт этого угнетателя – Австрии). Греция и Турция после 1918 года, Индия и Пакистан после британского правления, Индонезийский архипелаг – вот несколько более свежих и более экстремальных примеров. Но и на менее экстремальном уровне, в настойчивом национализме новых независимых наций может быть что-то угнетающее до клаустрофобии. В Шотландии было много нападок на грубый «горский» национализм недавних лет, поскольку конструирование «шотландских особенностей» заставляло игнорировать иные традиции и культурные влияния, причем, не только английские! Каталония долгое время находилась в ловушке между соперничающими течениями: национализмом традиционной провинции (Пухол) и космополитическим национализмом Барселоны (Марагалл). Но даже и в Барселоне растет напряжение между местной каталонской культурой и культурой растущего сообщества иммигрантов, ибо каталонские культурные плюралисты готовы к примирению с Мадридом, но не ко встрече с мигрантами из Северной Африки. Во многих новых независимых государствах – бывших советских республиках – новая культурная политика предполагает усиление местной культуры, полное игнорирование существующего русского культурного измерения и возврат к (зачастую искусственно придуманному) культурному наследию. В самом деле, культурное разнообразие может и подождать, пока мы выстроим сильную национальную культуру, чтобы заявить наше отличие от Москвы.

К этому можно добавить и более общие тревоги по поводу «глобализации», часто представляемой как односторонний процесс культурного влияния, источник которого находится в новой американской культурной империи. Особенно это проявилось после вторжения в Ирак. На этой конференции многие спрашивают, не теряем ли мы свою идентичность, прикрываясь возвышенной терминологией вроде мультикультурализма, гибридности, переплетения и, не в последнюю очередь, разнообразия? Или, как однажды сказал финский консервативный историк культуры Матте Клинге, для того, чтобы люди вступали в меж-культурные отношения, они должны вначале знать, что они сами из себя представляют. Обычно это рассуждение продолжают в том смысле, что некоторые формы (фальшивого? ложного?) «разнообразия», наверное, надо принести в жертву во имя более широкого глобального разнообразия. Ибо лишь за счёт усиления национальных идентичностей (хочется верить, включающих «меньшинства» и «коренные народы») можно избежать процесса односторонней глобализации и гомогенизации (а следовательно, и «ложного, фальшивого разнообразия»).

Я не пытаюсь отмахнуться от этих опасений. Как я уже сказал, за ними стоит одна из острейших проблем нашего времени. Но я бы хотел подчеркнуть, что требование Декларации защитить права человека перед лицом провозглашения «культурного разнообразия», а также звучащие сегодня призывы охранить «реальное», т.е. (национально-) культурное, разнообразие от фальшивой, предательской версии (глобализированного) культурного разнообразия, должны предостеречь нас от прямолинейного связывания нации и культуры.

Элиты национальных государств и международные организации, безусловно, пришли к согласию во взгляде на кажущийся односторонним процесс глобализации культуры. ЮНЕСКО, разумеется, не противоречит себе в Статье 10, утверждающей: «В условиях наблюдаемого в настоящее время дисбаланса в глобальных потоках товаров культурного назначения и обменах ими следует укреплять международное сотрудничество и солидарность, опираясь на которые все страны, в том числе развивающиеся страны и страны переходного периода, смогут создать устойчивые индустрии культуры, способные конкурировать на национальном и международном уровнях». Как бы то ни было, любая история культурной политики подтвердит, что эту фразу можно интерпретировать по-разному. Если дискуссии о культурном разнообразии фокусируются исключительно на разнообразии национальных культур, это может убедить политические элиты, что они обязаны каким-то образом контролировать культуру и поддерживать в ней порядок.

В 1950-60-е годы в Европе (да и не только тогда и не только там!) интеллектуалы уже испытывали опасения по поводу деструктивного влияния американской массовой культуры на народную культуру местного населения. Зачастую это выражалось в форме протекционизма и отказа разобраться, насколько в действительности эта народная культура была включена в повседневную жизнь людей. Я думаю, мы должны постараться избежать этого протекционистского сценария и не идти на поводу у политических элит, которые считают, что они лучше всех знают, что людям нужно смотреть, слушать, читать, носить, есть – и всё это во имя защиты «культурного разнообразия». Я хотел бы подчеркнуть значение новых форм культурного разнообразия, появляющихся как раз в результате распада единых национальных традиций. Вернемся еще раз к формулировке ЮНЕСКО: культура включает в себя образ жизни, «умение жить вместе», системы ценностей, традиции и верования – всё то, что сегодня принимает разные формы, порождая социальную сложность и разнообразие, которые выводят нас за пределы упрощённого определения «национальных культур». Это усложнение происходит и в малых, и в больших нациях, и в развитых, и в «недоразвитых», и в устоявшихся, и во вновь созданных или получивших автономию государствах. Не пытаясь предложить прямолинейную форму исторической эволюции, я тем не менее должен сказать, что многое из этого является неминуемым результатом развития и модернизации, которая, как говорят, касается всех нас. (Сквозь призму новой концепции «циклов зрелости и упадка» Китай видит причины экономических трудностей Японии в отходе от традиционных устоев – то есть того, что Китайская Компартия установила для своей страны, чтобы выстоять, демонстрируя фокус постоянной модернизации. Что ж, посмотрим…) Эта сложность касается также уровня индивидуализации и фрагментации внутри культуры, и роста индивидуальной и групповой автономии в выборе культурной деятельности и культурного потребления (мы называем это «эрозией уважения»), что ослабляет культурную власть интеллектуальных и политических элит как установителей стандартов, арбитров вкуса, законодателей культуры.

На этой конференции, да и не только на ней, мы много слышали о глобализации и американизации. Кто отрицает, что здесь есть реальные основания для тревоги? Но глобализация не одностороний процесс, и ее можно также рассматривать как источник культурного разнообразия, перешагивающего национальные границы. Как известно, становясь более глобальным, мир становится и более локальным. Новый всемирный круговорот культурного обмена раздвигает наши горизонты по сравнению с горизонтами национальных государств. Национальное государство просто-напросто уже не так важно для нашего чувства идентичности, как это было когда-то. Не стоит описывать это как потерю идентичности, американизацию или энтропийную гомогенизацию – можно посмотреть на это как на контрапункт новых форм внутреннего разнообразия и перемен мирового масштаба.

Но во многом тревоги по поводу «глобализации» и «гомогенизации» фактически являются беспокойством по поводу законного и незаконного культурного потребления. Наряду с новыми формами и каналами культурного обмена и потребления, новыми формами культурного разнообразия, перешагивающими национальные границы, мы видим и переосмысление «высокого» и «низкого», «народного» и «массового», «искусства» и «развлечения». Именно это часто пугает политические элиты, т.к. они видят в этом угрозу культурным иерархиям. Для новых национальных автономий или суб-национальных культурных элит утверждение культурного разнообразия через продвижение фиксированных национальных культур, в рамках устоявшихся канонов законного и незаконного в этих культурах, может легко привести к высмеиванию современной культуры и к новой форме подавления культурного разнообразия. Но чаще всего на нее не обращают внимания, и установленные каноны быстро закостеневающей национальной культурной традиции получают государственные деньги и покровительство, оставляя на улице дикую и изобретательную современную культуру, не услышанную и игнорируемую. Или, может быть, она не так уж изобретательна? Ибо именно в этом, я настаиваю, и кроется суть. Можем ли мы позволить двум мирам – миру официальной, хорошо обеспеченной национальной культуры и не услышанному, непокорному миру культуры народной – существовать раздельно? Не ослабит ли это ту и другую культуры?

Новые глобализированные потоки культурных товаров, символов, знаков и идей связаны с новыми формами созидания, распространения и потребления. Конечно, они обусловлены новыми технологиями, но при этом являются составной частью новой сложной экономики культуры, состоящей из целого спектра конкурирующих мотивов и ценностей, далеко не все из которых связаны с извлечением прибыли. Декларация отмечает это в Статьях 9 и 10, признающих культурные индустрии – описанные как средства распространения – необходимым условием свободного циркулирования идей и глобального культурного разнообразия. План Действий ещё более детально доказывает роль общественного вещания в обеспечении разнообразного содержания, также указывая на роль «инфраструктур и навыков», «содействия появлению жизнеспособных местных рынков», «признания и поощрения вклада частного сектора в развитие культурного разнообразия». Здесь, насколько я понимаю, ЮНЕСКО признаёт новое поприще культурной политики, в равной степени имеющей дело и с возможностями глобализации, и с реальностью технологических и рыночных аспектов культуры, объединяемых понятием «культурных индустрий».

Те, кто серьёзно относятся к значению «культурных индустрий» или «культурного бизнеса» и говорят об «экономике культуры», вовсе не обязательно пытаются свести культуру к экономике. Действительно, эти понятия часто используют, чтобы показать политикам реальные экономические выгоды – многие аргументы выросли из потребности подтвердить экономическое влияние или вклад «культуры» – но, как показывает Декларация ЮНЕСКО, они предполагают и наличие собственно культурных задач. Иначе говоря, культурные индустрии могут процветать в условиях культурного разнообразия и, в свою очередь, его усиливать на самых различных уровнях. К экономике культуры можно подойти с точки зрения старого смысла «экономики», являющейся не ипостасью какого-то абстрактного «рынка», но частью системы производства, распространения и потребления идей, знаков, денег, людей, технологий, предметов. В самом деле, «жизнеспособные местные рынки» можно рассматривать и в этом более конкретном контексте обмена товарами, идеями и деньгами, как активный процесс развития сети социальных взаимоотношений, а не как какую-то составную часть абстрактного «глобального рынка».

При взгляде из-за крепостных стен защищенной и хорошо субсидируемой национальной культуры возникает искушение просто игнорировать хаос виднеющегося где-то вдали рынка культуры. Я не думаю, что современная культурная политика, преданная идее разнообразия и активного погружения в живую, дышащую культуру, может это принять. Существует независимый сектор радио, газет, журналов, галерей, театров, кафе, живой музыки, звукозаписи, графического дизайна, модельеров, ремесленников, дизайнеров интерьера, Интернета и новых медиа, мест, где можно на мир посмотреть и себя показать, магазинов и рынков – сложный спектр культурного производства, распространения и потребления, движимый в разных направлениях и до разных пределов ценностями и деньгами, – и культурная политика не может отдать всё это «рынку» лишь потому, что она стремится защищать подлинные сокровища нации, хранящиеся в сейфах культуры. Это значило бы сыграть на руку глобализации, которую они так ненавидят. Это значило бы подрывать саму жизнеспособность местных рынков, отказывать в помощи наиболее динамичной части современной национальной и местной культуры. Динамичные, смешанные культуры местного и глобального масштаба (так же как регионального и национального) требуют от культурных политиков новых инструментов, которые должны работать с экономическими аспектами культуры – и не просто как часть её системы распространения (что, кажется, подразумевает Декларация), но как часть производства, как часть самой экосистемы творческого производства и творческого потребления. Это не довод против традиционной или «высокой» культуры. На деле, парадоксальным образом, часто именно она получает преимущества в силу своего экономического положения. «Высокая культура», продвигаемая как национальное богатство, фактически более глобализирована, чем многие формы популярной культуры, и может устанавливать высокие тарифы и цены (достаточно взглянуть на репертуар хорошо субсидируемых национальных или городских оркестров и опер по всему миру). У «Русского Ковчега» Эрмитажа и Мариинского театра в Санкт-Петербурге нет проблем с привлечением иностранных инвестиций – именно потому, что их ясные экономические преимущества в смысле туризма и образа города не вызывают сомнений. Всё это хорошо – но политика разнообразия должна иметь дело с повседневным и современным, а значит, и с рынком, и с экономикой. Когда-нибудь придут времена, когда лучше всего будет оставить эту повседневную современную культуру в покое – она обладает динамикой и жизненной силой, не подвластными деспотическому вторжению (это, может быть, одна из причин, по которой политические элиты предпочитают оставаться в своих кондиционированных бронированных кабинетах). Но если мы решим предоставить эту культуру самой себе, это должен быть сознательный выбор, а не акт «умывания рук». Иначе это способ их испачкать. Именно в этом – главный вызов грядущего десятилетия.

Перевод с английского – Марина Хрусталева
В выступлении содержатся ссылки на «Всеобщую декларацию ЮНЕСКО о культурном разнообразии», принятую 31-й сессией Генеральной конференции ЮНЕСКО (Париж, 2 ноября 2001 г.).