Подписка на рассылку
E-mail:

ФИО:

Организация:



* Все поля обязательны
для заполнения






Rambler's Top100
Rambler's Top100


Дж. О'Конор. Культурная политика как влияние: Экспорт идеи «творческих индустрий» в Санкт-Петербург

1. Введение. Первые шаги

В этом коротком очерке я попробую представить наш проект в динамике, объяснить, как он возник, какие перед нами вставали вопросы и как мы пытались на них отвечать. Попутно я хотел бы понять, насколько правильны были эти вопросы, и как выдержали испытание временем ответы, которые мы на них давали. Многое изменилось за прошедшие четыре года и многое осталось прежним, но я надеюсь, что наше понимание того, что необходимо и что возможно в области творческих индустрий, за это время сильно продвинулось. Вначале я сосредоточусь на трудностях, которые сопровождали нашу попытку перенести идею творческих индустрий в Санкт-Петербург, а затем перейду к тому, какие из этого следуют позитивные выводы, важные для дальнейшего развития этого проекта.

Программа Тасис предполагает оказание «технической помощи» в довольно широком спектре областей деятельности. В данном (как и в предыдущем) проекте «техническая помощь» относилась к области «культурных (или творческих) индустрий», а местом действия был город Санкт-Петербург. В нем участвовали различные организации, находящиеся как в самом городе, так и за его пределами. К последним можно отнести Городской совет Хельсинки, Городской совет Манчестера, Агентство по развитию творческих индустрий Манчестера, Международный форум лидеров бизнеса под эгидой принца Уэльского (IBLF), «Кабельную фабрику» (Хельсинки) и Манчестерский институт популярной культуры Манчестерского университета. По ходу проекта эти организации активно взаимодействовали с различными субъектами, находящимися в Санкт-Петербурге: с Леонтьевским центром, Центром независимых социальных исследований, с отдельными представителями Администрации и Законодательного собрания Санкт-Петербурга и Ленинградской области, Администрации Северо-Западного федерального округа, а также с деятелями искусств и предпринимателями, с организациями культуры и бизнеса, в том числе с Центром развития творческих индустрий, который был создан в рамках данного проекта.

Однако с самого начала мы испытывали неловкость, пытаясь приложить понятие «техническая помощь» к понятию «культурные индустрии», которое не только является в русском языке неологизмом, но и имеет разрушительный подтекст по отношению к традиционному российскому пониманию «культуры», как, впрочем, и «индустрии». Таким образом, сам термин и заключенная в нем идея соединения культуры и экономики нуждались в существенном прояснении, которое вряд ли можно было свести к «технической помощи» как практике внедрения «ноу-хау», то есть суммы конкретных знаний и технологий. Идея «культурных индустрий» предполагает серьезное изменение политической ориентации и угла зрения, которое само по себе способно сбивать с толку и настораживать. Но она также заставляет пересматривать очень глубоко укорененное понимание (российской) культуры и идентичности, и это нередко вызывает защитную или откровенно враждебную реакцию. И если вначале мы, как «технические эксперты», усматривали в этом проявление консерватизма и корпоративных интересов (отчасти это так и было, и есть до сих пор), то позднее, прислушиваясь к терпеливым и упорным разъяснениям наших российских коллег, мы стали понимать, что все время спотыкаемся о термин. Причем, с одной стороны, этот термин многое обещает, а с другой несет в себе багаж, который мы долгое время не хотели замечать. В этой неоднозначной природе термина «культурные индустрии» еще предстоит разобраться. Но здесь хочется обратить внимание на иную концепцию «технической помощи» (и роли в ней «экспертов»), которая выступает не столько как процесс передачи конкретных «ноу-хау», сколько как процесс «влияния». Влияние же предполагает убеждение, обсуждение и обучение. Фактически, мы должны сказать: «Берите то, что вам кажется нужным, считайте это своим и распоряжайтесь этим по своему усмотрению». В этом смысле «эксперт» должен скорее владеть навыками понимания и общения, чем иметь готовый набор инструментов и знаний, который необходимо просто передать в чужие руки. Прослеживать культурные влияния – задача чрезвычайно тонкая и сложная, хотя и необходимая. И было бы ошибкой считать, что феномен влияния ограничивается лишь областью культурных проектов. Кроме того, как я попытаюсь показать, влияние может быть и взаимным.

2. Культурный туризм как культурная политика

Конкретные обстоятельства зарождения данного проекта были уже подробно описаны ранее, и о них говорится в других разделах этого доклада. Тем не менее, я бы хотел очень кратко их напомнить. Впервые термин «культурные индустрии» всплыл в Санкт-Петербурге в 1996-97 гг. в связи с проектом по культурному туризму, организованным Форумом лидеров бизнеса. Речь шла о том, как музеи, галереи и фандрейзеры в сфере культуры могут участвовать в развитии туризма и получать от этого экономические выгоды. Призывы «модернизировать» менеджмент, маркетинг и производство сувенирной продукции тогда уже не были новыми. Новизна подхода состояла в том, что эта «модернизация» увязывалась с более широкими задачами возрождения города. В проекте принимали участие Сюзан Кози (IBLF), Александр Кобак и Олег Лейкинд (Балтийский Гуманитарный Фонд, впоследствии Фонд Лихачева), Александр Марголис (Фонд Возрождения Санкт-Петербурга), Михаил Гнедовский (Фонд Сороса, впоследствии Институт культурной политики) и Чарльз Лэндри (Comedia). Одним из результатов проекта стал документ, написанный Чарльзом Лэндри, в котором обсуждалась роль «культуры» в экономическом и социальном развитии Санкт-Петербурга. Пафос этого документа в то время был очень сильным, хотя сегодня многие его тезисы являются общепринятыми. В нем, в частности, говорилось, что развал промышленности (главным образом, оборонной) и всей структуры традиционного производства заставляет искать новые источники дохода для города; что во многих городах главным источником дохода является культурный туризм; что Санкт-Петербург – это всемирно известный брэнд, потенциал которого надо использовать; и что для реализации этого потенциала необходимо сделать ряд фундаментальных вещей в таких областях как менеджмент организаций культуры, брендинг и маркетинг города, развитие инфраструктуры туризма и соответствующего законодательства, а также менеджмент городских пространств, имеющих значение для туризма.

Два вопроса, поднятых в этом документе, имели принципиальное значение. Прежде всего, он обращал внимание, что недостаточно мобилизовать только классическое наследие города. В дополнение к этому должно быть создано серьезное предложение в области современной культуры. В этой связи документ упоминал современное искусство и современное художественное производство, но также обращал внимание на более широкий набор реалий, неотъемлемых элементов «города культуры», создающих в городе «культурный подъем» – стильные и привлекательные бары, клубы, кафе, магазины и т. д. Из этого вытекало второе важное замечание: понятая таким образом современная культура, имеющая независимые площадки для создания и презентации своей продукции, плюс все, что ее окружает, живет не за счет (или не только за счет) государственного финансирования, но представляет собой сложное сочетание коммерческих и некоммерческих независимых предприятий. Этот тезис был сформулирован в документе с предельной ясностью: именно по такой модели развивается культурная политика и процесс возрождения городов в Западной Европе, и если Санкт-Петербург претендует на звание самого «культурного» и самого «европейского» города в России, он должен принять эту модель и следовать ей.

Реформы, направленные на развитие культурного туризма, казались важными и достижимыми. Следующий шаг – разработка стратегии развития культурных индустрий – сулил больше трудностей, но была надежда, что развитие туризма и продвижение городского брэнда подготовят для этого благоприятную почву. Однако в 2001-02 гг., в ходе реализации первого проекта Тасиса и в период перехода ко второму проекту, стало ясно, что развитие туризма в Санкт-Петербурге осуществляется из рук вон плохо, соответствующие реформы проваливаются и отсутствуют инвестиции, необходимые для превращения города в мировой центр (культурного) туризма. То обстоятельство, что в сериях «Rough Guide» и «Lonely Planet» выпущены путеводители по Санкт-Петербургу, уже ставит его в один ряд с самыми посещаемыми городами мира (этим могут похвастаться всего 50 городов). По данным исследования самых притягательных для туристов городов, проведенного ООН, Санкт-Петербург занимает восьмое место в мире. 30 млн человек заявили о своем желании посетить этот город (по этому показателю он обогнал Прагу, Вену, Берлин и Мюнхен). Еще в период перестройки, после провала августовского путча 1991 года Анатолий Собчак, который был в ту пору мэром, предпринял решительный шаг и переименовал город, фактически изменив его брэнд (примером для него была Барселона при П. Марагалле). Тот факт, что тогда его поддержали многие видные городские чиновники и законодатели, заставляет удивляться отсутствию реального прогресса в последующие годы. Число посещающих город туристов гораздо ниже любых ожиданий и прогнозов и не соответствует культурному значению города. В 2003 (в год празднования трехсотлетия города) его посетило 3 млн. туристов. В то же самое время в Праге побывало 5 млн человек. В Таллинн сегодня приезжает больше туристов, а путеводители серии «Rough Guide» по Барселоне и Праге продаются, соответственно, в 6 и в 3 раза лучше, чем аналогичные путеводители по Санкт-Петербургу. Похоже, ситуация может измениться к лучшему в результате принятия новой интегральной стратегии развития туризма. Но если вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, когда туристический потенциал города получил признание, остается только удивляться отсталости мышления – особенно в свете печальных результатов празднования трехсотлетия города, благодаря которому возникла уникальная маркетинговая ситуация и удалось привлечь огромные российские и международные инвестиции.

Есть несколько причин, объясняющих, почему не удалось осуществить очевидные на первый взгляд реформы. Среди них затянувшийся тяжелый и разрушительный кризис местной экономики; более масштабные макроэкономические кризисы 1992 и 1998 гг.; значительное количество исторических зданий, унаследованных городом в очень плохом состоянии и нуждающихся в огромных вложениях; большая армия муниципальных и федеральных служащих, работающих в культурных учреждениях, наличие которых служило политическим тормозом для реформ; политическая неуверенность и неопытность администрации в 1990-е годы, отсутствие у чиновников представлений о современных методах возрождения городов; коррупция в сфере недвижимости и строительства; инертность механизмов регуляции, вызванная громоздкостью бюрократических структур и соперничеством на городском и федеральном уровнях. Есть и другие причины. Но, несмотря на все сложности, прогресс мог быть гораздо более заметным – особенно в течение пяти лет подготовки к празднованию трехсотлетия. Аргументы в пользу развития в городе культурного туризма были в принципе приняты десять лет тому назад. И провал этой реформы отражает гораздо более широкую проблему: отсутствие на городском и федеральном уровнях стратегии развития и реализации потенциала культуры. Это можно объяснять недальновидностью, неуверенностью, невежеством (и отсутствие ясной стратегии усиливает эти тенденции), однако надо признать, что причиной этих неудач является фундаментальный спор о том, что такое «российская культура» и какой может быть постсоциалистическая, постсоветская культурная политика.

3. Культурная политика и «модернизация» в России

Доклад ЮНЕСКО о состоянии мировой культуры, опубликованный в 1998 году, называет государственную культурную политику в России «невыразительной»: «Россия по-прежнему нуждается в пересмотре приоритетов и в приведении своей культурной политики в соответствие с теми изменениями, которые происходили в ее экономике начиная с 1992 года» (Anastasyev 2001). Такого же мнения придерживаются – формально и неформально – многие фонды и международные культурные организации. Все они подчеркивают исключительную важность реформ в сфере культуры для процессов политической, экономической и социальной модернизации России, а также поразительным образом затянувшееся отсутствие этих реформ.

Как и в случае с Санкт-Петербургом, есть множество причин, объясняющих неспособность российского федерального правительства провести модернизацию культурной политики и ее отношений с политикой в других сферах. Как говорится в том же докладе ЮНЕСКО, «у правительства есть много других забот». В самом деле, когда бывшая сверхдержава, имевшая плановую экономику, переживает стремительное изменение своей роли в мировом сообществе, когда в ней происходит быстрая и кардинальная внутренняя трансформация, связанная с переходом к рыночной экономике, когда она превращается в многонациональное федеральное государство с совершенно новыми политическими институтами и новыми отношениями между властью и обществом, и когда все перечисленное является частью гораздо более масштабного процесса глобальной трансформации – это ведет к появлению сложных и взрывоопасных экономических и политических проблем. Именно эти стремительные, дезориентирующие и часто весьма жестокие перемены служат главным объяснением того, что не удалось сколько-нибудь существенно изменить культурную политику. Но, – добавлю я, – не потому, что культура была отодвинута на периферию другими проблемами или оказалась внизу списка «неотложных задач эпохи». На всем протяжении этого периода «культура» была предметом величайшей озабоченности и главным аргументом в спорах о российской идентичности и роли России в международном пространстве.

Термин «модернизация» часто употребляют таким образом, будто это однонаправленный и безусловно позитивный процесс. Нередко его даже подменяют еще более нейтральным термином «прогресс», который предполагает обучение и передачу технических навыков. Однако, как показывает история царской, советской и постсоветской России, этот процесс нагружен нерешенными проблемами, среди которых национальная идентичность, прошлое и будущее, «мы» и «они». Что мы должны принять и от чего отказаться? Пойдем ли мы по западному пути или выберем иной, собственный? Разумеется, не только Россия задает себе эти вопросы. Но, как и у других стран, у нее есть определенный исторический багаж, подсказывающий ответы на эти вопросы. Эти принципиальные дискуссии об идентичности и направлениях развития, проходившие в России на протяжении десяти лет на фоне тревожных политических перемен, дебатов и конфликтов, означали, что «культура» является центральным звеном, тем символическим полем битвы, где решается вопрос о прошлой и будущей идентичности этой страны. Мысль, что культурная политика была оттеснена на задний план или положена на полку до тех пор, пока не решатся более важные вопросы, игнорирует значимость «культуры» как центрального аргумента в этих дебатах и то обстоятельство, что реформа культурной политики – именно реформа культурной политики – обещает стать той чрезвычайно болезненной областью, где неизбежно столкнутся очень разные точки зрения.

Это трудно понять западному человеку. Уже к началу 1960-х гг. (а кое-где и раньше) культурная политика в западных странах потеряла свою первоначальную роль инструмента государственного и общественного строительства. Она сохранила связь с такими областями как развитие местного сообщества, индивидуальное самовыражение и развитие личности. Позднее она стала играть определенную роль в решении таких социальных вопросов как мультикультурализм или возрождение территории, а начиная с 1980-х гг., возникла ее связь с экономической политикой. Поэтому в рамках представлений о «переходном периоде», используемых на Западе для описания процессов, происходящих в России, тревоги по поводу культуры воспринимаются как ненужный багаж, от которого давно пора отказаться. Однако трансформация российского общества и государства происходит в эпоху глобализации, когда иностранный капитал, иностранцы, зарубежные идеи и образы и, надо сказать прямо, военная мощь Запада оказывают прямое воздействие на эти процессы. Нельзя представлять дело так, что Россия изо всех сил стремится «догнать Запад». Очень широкие круги российского общества, и не только политические элиты, воспринимают глобализацию как прямую угрозу целостности и самостоятельности России. Вся цепочка событий – от стремительного разрушения экономики под действием «шоковой терапии» до недавнего утверждения экономических и военных притязаний США – вела к тому, что глобализация ассоциируется сегодня в России с новой, ослабленной позицией этой бывшей сверхдержавы в новой расстановке сил в мире. Станет ли Россия лидером «неудачников», то есть стран третьего мира, или «догонит Запад» – эта проблема является предметом серьезных споров – как политических, так и академических. Но то, что страна должна ответить на этот вопрос, укрепив себя как государство и твердо заявив о своей национальной самостоятельности – в этом, как показали последние президентские выборы, уверены сегодня многие. Многие политики, ученые и просто российские граждане также считают, что для отстаивания национальных интересов перед лицом глобализации необходимо урезать демократические свободы. Будут ли демократические формы правления совместимы с тем, что некоторые комментаторы называют «умеренной автократией» (Rozzanova 2003: 664 – see sp of Roz/sanova, p 18), или же они будут отодвинуты или отсрочены с ее приходом – этот вопрос также является предметом непрекращающихся споров. Можно ли решать эти вопросы, не апеллируя к культуре и культурной политике?

Если культурная политика призвана отвечать на вопрос, кто мы и куда мы идем, – и хотя на Западе она оторвана от государственного строительства, но сохраняет этот смысл как средство поддержания внутренней общности наций, – тогда она теснейшим образом связана с вопросом, чем должна стать постсоветская Россия. Отсутствие поступательного развития в сфере культурной политики объясняется вовсе не тем, что эта сфера малозначима, напротив, причина в том, что ставки в этой игре чрезвычайно высоки. Поэтому, если мы хотим по-настоящему понять трудности, на которые наталкивается политика развития культурных индустрий в России, мы должны признать, что их причиной является скорее настороженное отношение к глобализации, нежели просто косность и инерция тех структур, которые должны формировать культурную политику.

4. Культура и коммерция

Восприятие глобализации как угрозы не остановило реформ. Обширное законотворчество раннего периода было направлено на прояснение отношений организаций культуры и государства. Однако, как отмечали многие зарубежные наблюдатели, государство, руководствуясь отчасти экономической необходимостью, отчасти соображениями «шоковой терапии», резко сократило финансирование культуры, и вместе с тем существенно ограничило возможности организаций культуры, наложив серьезные законодательные ограничения на их предпринимательскую и коммерческую деятельность. Этот внутренне противоречивый подход демонстрирует фундаментальное российское отношение как к культуре, так и к коммерции.

Экономическое выживание культурных организаций, сохранявших национальное наследие в постсоветской России, требовало дальнейшего развития законодательства. Действительно, региональные и городские администрации и сами организации культуры активно искали помощи у различных зарубежных и международных агентств в развитии маркетинга, менеджмента, спонсорства и производства сувениров. Одним организациям эта помощь очевидно пошла на пользу и мы сегодня видим целый ряд современных музеев, театров и т. д., которые выглядят не хуже западных. Другие по-прежнему остаются «в плену прошлого». Отчасти это объясняется инертностью, незаинтересованностью в изменении статус-кво и просто некомпетентностью. Однако была одна тема, к которой профессионалы культуры возвращались с удивительным упорством. Этой темой был водораздел между культурой и коммерцией. В какой-то мере это отражало соответствующую тенденцию в законодательстве, но и эта тенденция, и взгляды работников культуры вырастали из одного и того же убеждения, а именно, что в сфере искусства и наследия можно использовать хитрые приемы и методы западных организаций культуры, но по большому счету речь идет о национальном культурном достоянии, об идентичности нации, которые надо оберегать от коммерциализма, консюмеризма и хищнического глобального капитализма.

Конечно, эта тревога во многом восходит к временам советской и царской России, когда культура использовалась для прославления государства. И, конечно, все правительства делают это, хотя и в различной степени. Очевидный (для российской общественности) дисбаланс между нынешним (маргинальным) положением России на международной арене и мощью ее культуры (уникальной, имеющей мировое значение) позволяет государству совершать подчас весьма эффективные символические манипуляции с культурным наследием. Примером может служить Янтарная комната в Царском селе, недавно восстановленная по зарисовкам и с помпой открытая в дни празднования трехсотлетия Санкт-Петербурга. Разрушение Янтарной комнаты во время Второй мировой войны было важнейшим элементом пропагандистского образа Советского Союза как спасителя культуры перед лицом варварской нацистской агрессии. При этом свидетельства, что этот интерьер был разрушен по невежеству воинами Советской армии, нещадно уничтожались и замалчивались. Может быть, это слишком жесткий пример, но вспомним само празднование трехсотлетия, когда президент Владимир Путин практически закрыл город на три главных дня для всех, кроме высокопоставленных иностранцев. Разве это – не иллюстрация той же тенденции? В то время как на Западе такое событие используется городами для мобилизации всех возможностей культурного туризма и экономики, для президента Путина главной задачей было подчеркнуть престиж и мощь российского государства.

Но это – большая политика. В ней всегда есть цинизм и высокомерие, особенно среди тех, кто рассчитывал сорвать куш на трехсотлетии. Как сказал водитель, который возил нас по делам проекта: «Когда я слышу, что политики говорят о высоком предназначении России, я знаю, что они что-то затеяли». Вдали от центров российского государства и от престижных культурных учреждений дела обстоят сложнее и выглядят не так напыщенно. Однако, как показывает наш опыт общения, среди работников (и потребителей) культуры идея сближения искусства и коммерции, культуры и экономики воспринимается в целом настороженно, а часто наталкивается и на прямую враждебность. Дело в том, что на протяжении 1990-х годов и вплоть до настоящего времени водораздел между культурой и коммерцией фактически совпадал с водоразделом между Россией и Западом. А в свете того, что глобализация воспринималась как угроза национальной идее и самостоятельности России, охранительное отношение к ее (высокой) культуре неизбежно окрашивает отношение россиян к модернизации (читай: вестернизации) культурной политики. Этот водораздел проходит также между «высокой» и «популярной» (или массовой, развлекательной) культурой. Как полагают те, кто формирует политику (и это находит отклик в поразительно широких слоях населения), Россия не просто не может соперничать с Западом в производстве массовой культуры, она питает изначальную склонность к культуре «высокой». Именно это является основанием, чтобы непреклонно защищать цитадель высокой культуры.

Этим объясняется то, что, сталкиваясь с западными экспертами, российские администраторы от культуры всегда держат ухо востро. Разумеется, западные методики полезны, даже жизненно важны для выживания в постсоветскую эпоху, но они не должны затрагивать базовых ценностей. Такое противоречивое отношение часто ставит в тупик экспертов, которые после радушного приема вдруг наталкиваются на яростное сопротивление.

5. Британская модель: от культурного потребления к культурному производству

Противодействие модернизации сферы культуры, облеченное в форму противопоставления культуры и коммерции, а также «высокой» и «массовой» культуры, характерно не только для администраторов и функционеров. Оно отражает более широкие общественные установки, которые проявляются и в вопросе о развитии культурных индустрий.

В Великобритании культурные индустрии появились благодаря сочетанию нескольких факторов. Прежде всего, это был переход от «фордовской» (известной также как «система Тэйлора») к «пост-фордовской» экономической модели, т.е. от бюрократической организации массового производства, обслуживающего предсказуемое массовое потребление, к «гибкой специализации», нацеленной на изменчивые рыночные ниши, в которой используется вклад мелких местных производителей, сгруппированных вокруг больших транснациональных компаний (но обычно им не принадлежащих). Важным результатом этого перехода стало появление небольших специализированных независимых производителей, которые часто располагаются вблизи друг от друга и образуют «кластеры» или «районы». В известной книге «Экономика знаков и пространства», опубликованной в 1994 году, Лэш и Урри утверждали, что благодаря этому явлению культурное производство перестало быть маргинальным или эксклюзивным, как это было в «фордовскую» эпоху, и завоевало ведущее положение как «образец производства будущего», характерный для «пост-фордовской» формации. И хотя большие компании, деятельность которых приобретает все более глобальный характер, по-прежнему сохраняют свое положение (и даже с тех пор выросли и расширили свои рынки), именно кластеры, состоящие из небольших производителей и свободных профессионалов, объединяемых плотными и в то же время гибкими сетевыми отношениями конкуренции-сотрудничества, стали основным источником творческой энергии, инноваций и понимания изменчивых рыночных ниш. Такие кластеры помогали решать проблемы трудоустройства, способствовали экономическому росту и улучшали имидж территории, то есть давали те преимущества, к которым стремилась местная экономика. Именно создание и продвижение кластеров сыграло решающую роль в развитии стратегии культурных индустрий в Великобритании и в других странах.

Однако появление этого «независимого» коммерческого сектора объясняется не только действием экономических факторов. Здесь сыграли роль значительно более широкие социальные перемены, которые обычно ассоциируются с наступлением эпохи «постмодернизма» или «позднего модернизма». К ним относятся: общий подъем уровня образования, расширение сферы досуга и рост платежеспособности; переход от 9-часового к 5-часовому рабочему дню; стремление найти работу, создающую условия для «самореализации»; смена культурных ценностей, в результате которой на передний план выдвинулись самовыражение и эксперимент (например, в идеях «контркультуры» и «экспрессивной революции» 1960-х годов); теории «общества риска», подталкивающие индивида к принятию ответственности за собственную карьеру и общий сценарий собственной жизни («карьера через портфолио»); перенос акцента с «обязанностей» и «функций» на «творчество» в теориях менеджмента и инноваций (как и в других, гораздо более широких теориях) и многое другое. Все эти социальные сдвиги происходили на фоне переосмысления относительной ценности «высокой» и «популярной» культуры, которые привели к тому, что как в академических кругах, так и в сфере практической культурной политики, значение «популярной» и «коммерческой» культуры чрезвычайно выросло. В частности, существенно изменилась сама структура «сферы культурного производства». Новые культурные коммерческие продукты имеют уже не только экономическую, но также и символическую ценность. Это «уравнивает их в правах» с более традиционными культурными продуктами и вводит в круг общепризнанных культурных ценностей. В результате независимый сектор приобрел легитимность и получил политическую поддержку. Сегодня он не только является прототипом креативного будущего сферы культуры (как коммерческой, так и субсидируемой государством), но уже почти превратился в символ новой, современной и энергичной «творческой Британии».

Важным фактором стало также установление связи между творческим потреблением и производством, получившее развитие в концепциях «креативной среды» и «креативного города». Во-первых, движение независимых производителей начиналось на местном уровне, где они выступали вначале как «активные потребители», понимавшие психологию «человека с улицы». Благодаря этому они знали «изнутри» сложную местную переменчивую логику символики культурных продуктов, и это знание само по себе уже граничило с искусством. Во-вторых, в силу различных причин (которые часто пытаются смоделировать авторы городских культурных стратегий), эти индивиды становились активными производителями культурных продуктов. В их распоряжении были места, люди, связи, образцы, опыт и т. д., на которые они могли опереться и которые являются важной частью творческих активов города или района. В-третьих, в результате сложных социальных сдвигов эти независимые производители получили возможность развивать новое понимание культурной идентичности и культурных целей, соединявшее культурное и коммерческое знание, которое стало неотъемлемой чертой этой новой формы культурного производства. Соединение эмоционального вклада и трезвого расчета, творчества и рутины, погони за прибылью и погони за новыми смыслами, а также необходимость действовать в изменчивой среде, рисковать, полагаться на доверительные отношения и получать информацию из воздуха – все это составляет основу того особенного образа жизни, который должен освоить производитель такого рода, хотя этому не учат ни в школе, ни в университете. Это неявное знание и соответствующие навыки тоже относятся к творческим активам города или района. Их легитимность определяется сдвигами в структуре культурного производства, где такой образ жизни приобрел сегодня безусловную позитивную ценность.

Здесь надо принять во внимание еще два аспекта. Прежде всего, появление «независимых» производителей стало возможным благодаря законодательным изменениям, облегчившим деятельность малых предприятий и независимых профессионалов. Так, существует прямая связь между возникновением независимого сектора в 1980-х – 1990-х гг. и принятием Программы поддержки предпринимательства – меры, введенной правительством консерваторов для превращения Великобритании в страну, где доминирует малый бизнес, который решает все проблемы, возникающие на местах. Это в значительной мере и заставило культурных производителей нового типа регистрировать свои предприятия как коммерческие (чтобы использовать систему государственной поддержки), хотя, разумеется, в целом они не принимали идеологии Маргарет Тэтчер. Тем не менее, та легкость, с которой можно было создать (или закрыть) свой бизнес, позволила по-настоящему реализовать дух предпринимательства. Не случайно идея культурных индустрий получила практическое развитие в тех странах – Великобритании, Канаде, Австралии, Новой Зеландии и США, – где созданы достаточно свободные законодательные условия для развития предпринимательской деятельности и существуют специальные программы поддержки малого бизнеса. Второй аспект, может быть, очевидный, связан с тем, что творческая деятельность и культурные продукты получили быстро растущий рынок, который стал осязаем и доступен для производителей. Дело в том, что культурное производство оказалось частью глобального сектора культурных индустрий или, по крайней мере, обнаружило с ним тесную связь.

6. Культура и потребление в России

В рамках проекта развития культурных или творческих индустрий, осуществляемого по Программе Тасис, мы пытались перенести модель «творческого города» на Санкт-Петербург. При этом мы хорошо понимали, что такой перенос будет невозможен, если мы не адаптируем эту модель к местным условиям. Поэтому, используя всевозможные методы – мастерские, проектные связи, интервью и т. д., – мы стремились лучше понять ситуацию в России и в Санкт-Петербурге. Мы также неизбежно обращались к британскому опыту, пытаясь определить, как влияют на проект различия, существующие между этими странами.

Прежде всего, материальное выражение потребительской символики выглядит в России иначе. Сфера потребления имеет здесь четкие ограничения, задаваемые платежеспособностью и наличием свободного времени. Однако интересно посмотреть на этот вопрос с точки зрения «символического дефицита». Используя это понятие, Сергей Ушакин исследовал отношение российской молодежи к «новым русским» – тем, кто стремительно разбогател в 1990-е годы. Как выяснилось в ходе интервью, респонденты считают, что современные российские богачи тратят деньги на то же самое, на что тратили преуспевающие люди в советское время, просто теперь они покупают всего больше и лучшего качества. Автор делает вывод, что в современном российском обществе сохраняются старые категории потребления, а культурные представления, связанные с западными символическими благами, отсутствуют. Пытаясь ответить на вопрос, почему не получили развитие «культурные индустрии для новых русских» (Oushakine 2000: 112), он утверждает, что, во-первых, новая элита возникла слишком быстро, до сих пор является нестабильной и это препятствует созданию новой символической иерархии, а во-вторых, что масштабы распространения западных потребительских привычек за пределами больших городов сильно преувеличены. Это рассуждение предполагает, что потребительские привычки имеют «переходный» характер, то есть находятся в процессе трансформации – от старых (советских) к новым (западным). Однако Ушакин также обращает внимание на такой факт: если в начале 1990-х годов российская национальная популярная и высокая культура «вытеснялась западной массовой культурой», то впоследствии возникла своего рода «культурная ностальгия», которая привела к позитивной (избирательной) переоценке реалий недавнего советского прошлого. Он утверждает, что этот возврат к старым ценностям был инициирован московскими теле- и радиостанциями, издательствами и продюсерами шоу-бизнеса. Я думаю, что эта ностальгия – не просто временное увлечение, спровоцированное средствами массовой информации, а, используя формулировку самого Ушакина, «возвращение к себе как результат новой самоидентификации». Иначе говоря, это обусловлено более широкими аспектами идентичности в контексте культурного потребления.

Как показывает это исследование, потребление «новых русских» отличается чрезмерностью, они потребляют «самозабвенно» (Oushakine 2000: 106). Их отличает не только склонность к старым советским потребительским символам, но и поверхностность потребительского поведения. Аналогичные результаты были получены в исследовании молодежи, проведенном Х. Пилкингтон. Ее исследовательская группа обнаружила не только очевидный дефицит способности различения в выборе потребительских товаров, но также сопротивление попыткам предложить (не всегда простые) методы развития этой способности.

Потребление не было для них той ареной, где можно почувствовать сладкий вкус свободы или испытать доселе запрещенные радости. Скорее, опыт потребления представлял собой почти вертикальную обучающую кривую, по которой приходилось карабкаться, преодолевая хроническое несоответствие между доступной суммой и ценой товаров, пытаясь ориентироваться в потоке непонятной и избыточной благодаря глобализации потребительской информации (ясные этикетки на качественных западных товарах) и изображая на публике безразличие к «западным», «материалистическим» ценностям потребления (Pilkington 2002: 220).

Замкнутость и безразличие молодых российских потребителей перекликаются с похожими качествами, которые фиксирует у молодежи Ушакин, причем в обоих случаях возрождение советских пережитков воспринимается как защитный жест перед лицом материального и символического дефицита. Однако для Пилкингтон это амбивалентное отношение к культурному потреблению является не просто свидетельством (временной) некомпетентности, но проявлением глубокой внутренней тревоги по поводу культурной идентичности в условиях глобализации.

Это особенно важно для нас, поскольку мы имеем дело с Санкт-Петербургом, городом, обладающим развитым культурным самосознанием, и с теми группами, которые могут составить в этом городе основу активного культурного потребления и производства. Если официальные советские представления о богатстве и общественном положении относились к каким-то мифическим реалиям буржуазной культуры XVIII и XIX вв., а качественные западные потребительские товары служили лишь поздним дополнением к этой картине, то знание западных символических и культурных ценностей было важнейшим атрибутом оппозиционных групп 1970-х – 1980-х годов. Это относилось в первую очередь к молодежным и богемным кругам (так называемым «тусовкам»), которые представляют собой классическую почву, на которой вырастают «независимые производители». И поскольку контакты и путешествия были для них недоступны, эти ценности приобретали в советской ситуации особое значение. Они были запретным плодом и знаком существующей где-то свободы. Как показывает Пилкингтон, их последующее распространение означало, что их значение и использование существенно усложнились.

Ее исследование российских молодежных культур, в особенности тех, которые она называет «прогрессивными», демонстрирует, каким образом в культурном потреблении происходит освоение глобального измерения. Восприятие западной культуры местными жителями в контексте глобализации – проблема, с которой сталкиваются многие регионы, не относящиеся к западному миру. Обычно в качестве позитивного решения предлагают «глокализацию» или «гибридизацию» – присвоение местной культурой глобальных продуктов путем их трансформации. Пилкингтон показывает, что в России этого не происходит. Потребители проводят четкую границу между западными и российскими продуктами. Те и другие используются для конструирования идентичности в повседневной жизни и в области досуга, хотя в разных ситуациях по-разному. Потребители, включая «прогрессивных», остро ощущают, что где-то за пределами России существует «другая жизнь», и это определяет их восприятие и использование товаров. Так, «прогрессивные» потребители хорошо знают эти товары и это знание является существенной частью их культурного капитала. Тем не менее, и они проводят линию между западными и российскими продуктами. По их мнению, западная культура является коммерческой, материалистической, поверхностной и развлекательной, в то время как российская культура обращается к душе человека, является духовной и имеет целью создание и выражение смыслов, а не коммерческий успех. Это согласуется с зафиксированным ранее негативным отношением к потреблению, но также это выражает чувства людей по поводу глобализации, в свете которой западные культурные реалии воспринимаются как «что-то, что нам навязывают, а не как запретный плод» (Pilkington: 226). Пусть Россия находится на периферии глобализации, но это не отнимает у ее культуры ни своеобразия, ни уникальности. Даже в такой ситуации она сохраняет свое лицо и величие.

Молодые люди продемонстрировали готовность потреблять западную («иную», «чужую») культуру, но в то же время были уверены, что культура российская («наша», «местная») не будет запятнана в результате глобального вмешательства (Pilkington 2002: 225)

Все это несомненно влияет на возникновение и природу местной культуры производства. Если допустить, что «независимые производители» вырастают из таких «прогрессивных» кругов, надо признать, что описанные выше особенности будут определять не только их личность как потребителей, но и то, какими они станут производителями. Противоречивые качества западных производителей, умеющих соединять в своей деятельности деньги и смыслы, эмоции и трезвый расчет, материальное и духовное, вряд ли легко сформируются в ситуации, где между местным и глобальным, между Россией и «Западом» проходит отчетливая разделительная черта. Как признавали в ходе исследования молодые потребители, говорить на языке духовной культуры значит говорить с Россией, а поскольку Россия сегодня отодвинута на обочину, это значит, что нельзя зарабатывать на этом деньги.

6. 1. Независимые производители Санкт-Петербурга

Когда на ранних стадиях проекта мы вводили на семинарах и в интервью термин «культурные индустрии», он очень часто наталкивался на неприятие. По-русски это звучит противоречиво, так как слово «индустрия» вызывает в сознании заводы и фабрики, в то время как английское «industry» – это просто «отрасль экономики». Но главным образом враждебное отношение к этому термину объяснялось тем, что он «умаляет значение художника». В исследовании, которое мы проводили перед этим в Великобритании, нас поразило, что многие использовали термин «художник» пренебрежительно или иронически. Другие, более сложные формы участия в городской или популярной культуре вызывали гораздо больше почтения. И хотя понимаемая таким образом художественная среда имеет свою грязную, коммерческую составляющую, но ее оборотная сторона – это энергия, неподдельность и та огромная роль, которую она играет в коллективном самопознании и формировании общественной идентичности. Восстановление ценности популярной культуры всегда было важным элементом политики развития культурных индустрий. В России «популярная культура» ассоциируется прежде всего с поверхностной «массовой», «потребительской» культурой. Представители нарождающихся культурных индустрий, которых мы интервьюировали в Санкт-Петербурге, с пафосом говорили о роли «художника» и отметали низкопробную «массовую культуру». Даже те, кто работал в клубах и барах, часто подчеркивали, что не занимаются популярной культурой. Конечно, и на Западе есть художественные явления, которые противопоставляют себя массовому вкусу, но они скорее воспринимаются как инновационные творческие продукты, которые открывают новые рынки и существуют в постоянном диалоге с массовой культурой. В России же легитимность произведения обеспечивается в первую очередь его «художественностью», и это имеет глубокие корни в российских и советских традициях оппозиционной культуры. Кроме того, люди, с которыми мы общались, подозревали, что культурные индустрии таят в себе угрозу снижения государственных субсидий и это поставит их в прямую зависимость от прихотей рынка.

Из тех, кто готов был примириться с противоречивостью термина, многие воспроизводили «прогрессивную» позицию, зафиксированную Пилкингтон, и утверждали, что российская культура является уникальной, но не может быть конкурентоспособной на глобальном рынке. Некоторые объясняли это тем, что западный культурный рынок является «поверхностным», другие же видели причину в том, что производители не умеют вести дела и «не способны себя продать». В последнем случае идея развития культурных индустрий воспринималась как методика продвижения продуктов на рынке. Многие с энтузиазмом ожидали, когда им расскажут, как это сделать, и даже считали, что задача агентства по развитию культурных индустрий – продавать их произведения. Но убеждение, что «они там» никогда не смогут понять художественной глубины, доступной «нам здесь», – как и весь ряд противопоставлений глобального и российского, коммерческого и художественного, поверхностного и духовного, – накладывало серьезные ограничения на развитие той специфической среды, которая является на Западе питательной почвой для развития культурного предпринимательства и возникновения кластеров.

Петербургская ситуация оказалась яркой и противоречивой. С одной стороны, самоощущение города как «европейского», «культурного» и «оппозиционного» сформировало здесь сильную богемную культуру, которая твердо стоит на страже «высоких художественных ценностей». С другой, будучи «вторым городом» в России, Санкт-Петербург больше, чем какие-либо другие российские города, включен в глобальные потоки культурной информации и имеет больший потенциал в области восприятия глобальных культурных продуктов и тенденций, также как и опыт освоения языка и логики западного культурного производства. Поэтому здесь нашлись люди, которые приняли идею «культурных индустрий», увидели в ней новые возможности развития собственной культурной деятельности за пределами области, финансируемой государством, сумели преодолеть жесткое противопоставление культуры и коммерции и оказались готовы ступить на путь развития культурного производства как предпринимательства. Именно эта группа людей, готовых к модернизации, стала основным адресатом проекта. При этом мы исходили из того, что они помогут узаконить этот подход, привнесенный извне, и станут ядром расширяющейся «творческой среды» этого города.

Однако в этой группе мы обнаружили ряд мотивов и ожиданий, которые с трудом вписывались в прагматические рассуждения о поддержке малого бизнеса и экономическом развитии, которые в Великобритании и в других странах обычно сопровождают усилия, направленные на развитие культурных индустрий. Считается, что сектор культурных индустрий фрагментирован, не владеет политическим языком, имеет короткую историю и не способен артикулировать свои потребности. Поэтому возникают специальные посреднические агентства, которые выступают от имени сектора в целом и обеспечивают ему политическую поддержку. Благодаря этому сектор осознает себя как целое и начинает воспринимать концепцию «культурных индустрий» как выражение своих интересов и потребностей. В действительности процесс этот гораздо сложнее и включает множество устремлений и ожиданий, которые ускользают из официальных отчетов и дискуссий на эту тему. В Санкт-Петербурге мы были вынуждены обнажить и ясно сформулировать многие скрытые допущения, важные для местной ситуации.

Мы старались избегать чересчур прямых формулировок, которые могли вызвать упрек в коммерциализации культуры, и говорили, что рыночные механизмы и технологии бизнеса можно использовать для создания в городе творческой культуры производства. Мы не противопоставляли независимый сектор государственному, но подчеркивали их взаимосвязи и общие интересы. Это отражало ситуацию, в которой многие независимые производители так или иначе опирались на субсидии или стремились выглядеть как «культурные», а не «коммерческие» предприятия, получая таким образом разного рода льготы. Также это служило признанием роли институтов классической культуры в создании образа Санкт-Петербурга в глазах мирового сообщества – того «брэнда», который мог оказаться полезным и для независимого сектора. Развивая аргументацию в пользу культурных индустрий, мы привязывали ее к более широкому контексту возрождения города, в котором классическое и современное, государственное и независимое играют одинаково важную роль. Мы говорили о периодах радикальных инноваций, известных в истории города, таких как Серебряный век, напоминали мифы, в которых Петербург предстает как всплывшая Атлантида или как «окно в Европу», прорубленное российским реформатором Петром Великим. И мы стремились связать идею культурных индустрий с оппозиционной культурой – но не в том смысле, что независимые производители будут продавать идеалы оппозиции, а в том, что они станут искать новые пути осуществления этих идеалов за пределами сферы государственной культуры. Именно эта идея – в ситуации, когда городская администрация упорно не желала предпринимать какие-либо действия – укрепила нас в решении развивать культурные индустрии через независимый сектор, а не через реформу городской политики. Когда заканчивался первый проект, мы приняли решение создать независимое посредническое агентство, которое бы выступало в городе от имени всего сектора. Задачи агентства включали определение потребностей сектора, изучение путей решения его проблем и поиск политических формулировок, позволяющих лоббировать его интересы в городской администрации.

6. 2. Структурные ограничения развития независимого сектора.

Однако проблемы в Санкт-Петербурге не ограничивались областью культуры. Чтобы независимый сектор развивался, должны быть созданы благоприятная среда и система поддержки. Ничего подобного в городе не было. Вообще в России развитие малого и среднего бизнеса сдерживается ограничительным законодательством, суровыми налогами, переусложненной отчетностью, недостатком средств и т. д. Этот сектор отличается локальностью, низкой квалификацией и капитализацией, опирается главным образом на родственные и дружеские связи. В нем нет смелости и настоящей предпринимательской жилки. Как и во многих других бывших социалистических странах Восточной Европы, знание, компетентность и предпринимательство можно обнаружить скорее в крупных концернах, ранее принадлежавших государству. Обычно учредителями таких больших предприятий являются бывшие функционеры, у которых есть образование, деньги и связи – структуры влияния, которые по-прежнему обеспечивают привилегии в России. Малый и средний бизнес не имеет доступа к этим структурам, и хотя его значение признают на словах, в действительности его не учитывают в стратегиях экономического развития. Система поддержки малого и среднего бизнеса, которая широко используется агентствами по развитию культурных индустрий в Великобритании и других странах – включающая консультации, тренинги, кредиты, льготную аренду, информационное обслуживание, маркетинговую поддержку и т. д., – отсутствует или не играет заметной роли в России.

Но у малого культурного бизнеса есть и свои специфические проблемы. Организации, имеющие официальный статус «организаций культуры», имеют налоговые льготы, льготы на аренду помещений и государственные субсидии, получаемые по конкурсу или без конкурса. Однако им официально запрещено вести коммерческую деятельность. Поэтому многие независимые, то есть не получающие государственных субсидий, организации культуры выработали «некоммерческую» стратегию, но все равно оказались в изоляции. Не только власти относятся к ним как к «коммерческим», но они также отмечены печатью «коммерциализма» в глазах других культурных производителей и администраторов сферы культуры. Стоит небольшой организации сойти с «культурной» орбиты, она тут же привлекает внимание различных государственных контролирующих инстанций, – включая милицию, – особенно если видно, что она зарабатывает деньги. Связь между инновациями, предпринимательством и преуспеянием малого бизнеса, которая является главным принципом экономической модернизации на Западе, в особенности стратегий, основанных на развитии культурных индустрий, воспринимаемых как авангард креативной экономики, – эта связь формируется в России с большим трудом. Политика в области культуры и политика в области малого бизнеса отстоят друг то друга так далеко, что лишь в редких случаях люди, работающие в той или другой области, усматривали между ними ту связь, формирование которой было нашей главной задачей. (В этом году Всемирный банк, в сотрудничестве с городской администрацией и федеральным правительством, разработал программу поддержки в Санкт-Петербурге малого и среднего бизнеса, включая культурный бизнес. Будет интересно следить за развитием этой программы.)

Одним из краеугольных камней модели «творческого города» является принцип, что независимые культурные производители, будь то индивиды или компании, действуют в рамках «кластеров», где между ними возникает тесное сетевое взаимодействие. Внедрение этой идеи в России наталкивается на ряд проблем. Прежде всего, слабость «гражданского общества», включая сопутствующие ему институты и оформляющее его законодательство, оказывает влияние на то, как функционирует «рынок» – не какой-то абстрактный рынок, а вполне конкретный процесс местного обмена и циркуляции. Главной особенностью кластера являются отношения конкуренции-сотрудничества между индивидами и фирмами, в которых расчет риска и презумпция доверия возникают в открытой, подвижной, проницаемой сетевой среде, возникающей вокруг проектов, в местах встречи или в связи с событиями. Цементирующими факторами при этом являются чувство принадлежности к одному кругу и общие ценности, которые обычно складываются под влияние городской ситуации, в пространстве которой формируется эта человеческая среда. Сети, в свою очередь, зависят от того, насколько правовая и политическая ситуация, в частности, законодательство об интеллектуальной собственности, облегчает заключение сделок и развитие деловых взаимоотношений. В России эти элементы пока просто отсутствуют. Законодательство и существующие процедуры (включая налоговые) в основном ложатся тяжким бременем на малый бизнес и никак не обеспечивают его защиту или стабильность. Это относится не только к взаимодействию с другими компаниями, но также и к взаимоотношениям с чиновниками всех уровней. Отсутствует и система ценностей, в рамках которой может происходить деловая активность. Предприниматели действуют в ситуации риска, где отсутствуют правила игры. Присвоение чужих идей, нарушение договоренностей, неожиданное расторжение арендных сделок, невыплата долгов происходят здесь ежедневно. Ощущение рискованности бизнеса усугубляется еще и тем, что по сделкам часто расплачиваются наличными, без оформления, и это требует неформальных гарантий и мер безопасности. В ответ на такую ситуацию возникают неформальные сети, основанные на личных связях, имеющих долгую историю, проверенных в тяжелые времена. Это дает силу таким сетям, но одновременно превращает их в замкнутые группировки, пекущиеся о собственных интересах. Очевидно, что они только начинают расширяться, превращаясь в ту открытую среду, в то сочетание площадок и подвижных сетей, которое служит основой развития культуры местного производства на Западе. Сегодня в России возникают новые кафе, галереи, книжные магазины, клубы, создающие условия для формирования новой продуктивной городской среды, однако это происходит вне рамок какой-либо внятной стратегии городского развития, что в российской ситуации означает ненадежность и рискованное положение перед лицом произвола власти.

Можно сказать, что на этом структурном уровне Санкт-Петербург представляет собой «не-творческий город». Некоторые аналитики говорят, что российское общество похоже на песочные часы: в верхней части здесь расположены сильные властные сети, в нижней – дружеские и родственные сети взаимопомощи, и между ними почти нет связи. Приблизительно в таком же отношении находятся независимый сектор и государственные организации. Хотя государственные организации могут откликаться на какие-то инициативы извне, например, время от времени предоставлять независимым организациям свои площадки или даже сотрудничать с ними в небольших проектах, их основная деятельность является непроницаемой для небольших компаний или организаций третьего сектора. Конфликт вокруг использования новых сценических и репетиционных помещений Мариинского театра, откуда были выдворены талантливые независимые коллективы, это только один пример из многих. В государственных организациях принимаются порой катастрофические коммерческие решения – только потому, что они не слушают советов извне. Но еще менее развиты отношения независимого сектора с администрацией и с правительством. Официальные решения обычно принимают в расчет только государственные организации. Хорошим примером может служить недавнее решение закрыть в городе мастерские художников, имевших определенные льготы, – пока отложенное под большим давлением. Хотя мотивом этого решения была борьба со злоупотреблениями, оно было принято без всяких консультаций и с полным игнорированием современных подходов к отношениям между городским пространством, культурой и собственностью. Стратегия развития города, даже принимающая в расчет фактор культуры, тем не менее, игнорирует независимые организации культуры. Лишь недавно появились инициативы, позволяющие надеяться, что дело сдвинулось с мертвой точки, например, проект создания Дома культурного производства, растущая популярность таких моделей как «Кабельная фабрика» в Хельсинки, предполагающих переоборудование промышленных зданий для творческих мастерских, или попытка включить поддержку малых культурных предприятий в программу Всемирного банка по возрождению культурного наследия города. И все же в этой области пока нет ясной и последовательной стратегии.

Похожие проблемы существуют и внутри самих культурных индустрий. Гиганты российского культурного производства – телевидение и кино – до недавнего времени находились под контролем олигархов, которые преследовали собственные интересы, а теперь все больше подчиняются федеральному правительству, которое также рассчитывает укрепить с их помощью свое влияние. И олигархи, и правительство контролируют в основном освещение политических вопросов. Однако сети, через которые осуществляется заказ и формирование содержания телепрограмм, являются очень узкими. Совершенно не создаются местные открытые кластеры, возникающие в аналогичной ситуации на Западе. Доминирующее положение Москвы, создаваемое самой структурой политического контроля, не дает проявиться сильной культуре теле- и кинопроизводства, существующей в Санкт-Петербурге. Западные медиа-компании (рекламные, маркетинговые и издательские), имеющие отделения в Санкт-Петербурге, нанимают местных независимых производителей (журналистов, промоутеров, рекламных агентов, графических дизайнеров, людей знающих местную специфику), которые являются носителями профессиональных навыков в области бизнеса и культурного производства. Но это – лишь местные отделения больших компаний, вокруг них не могут образоваться большие кластеры, а их ноу-хау (и прибыль) формируется там, где расположены их головные офисы. Одна из основных функций местных отделений зарубежных фирм – приспосабливать западные подходы к «местным вкусам», и во многих случаях они не стремятся к инновациям, а видят свою роль как заведомо вторичную. И, разумеется, это означает, что зарубежные, а не местные компании получают преимущества на российских рынках.

7. Развитие местного сектора культурного производства в Санкт-Петербурге

В известной статье, посвященной взаимоотношениям культурных индустрий, кластеров и городов, Алан Скотт утверждает, что современные рынки культурных продуктов являются глобальными, однако в то же время они представляют собой рыночные ниши (Scott 2001). Местные производства, эксплуатирующие своеобразие своих культурных ресурсов, могут находить и использовать эти ниши. Эта возможность возникает в значительной степени благодаря современным технологиям информации и коммуникации, открывающим для местной экономики масштабные перспективы распространения продукции. Как замечает далее Скотт, шансы их выживания повышаются, если местные власти способны выработать эффективную систему мер, которые обеспечат координацию этих экономических агломераций и будут способствовать их целенаправленному развитию (Scott 2001: 10). Пока что администрация и законодатели Санкт-Петербурга не выработали ничего подобного.

Однако Скотт, пожалуй, чересчур оптимистично оценивает перспективы глобального распространения местной продукции. Россия воспринимает себя – и не без некоторых оснований – как страну, оказавшуюся на обочине глобализации. Западные культурные эксперты всегда недооценивали готовность России защищать свою (высокую) национальную культуру и ее страх, что коммерциализация приведет к тотальному проникновению западного бизнеса и капитала, а в результате – к потере национальной идентичности и продуктивности национальной культуры. Вместе с тем, после десяти лет усилий, направленных на стимулирование экономического роста путем развития культурных индустрий, на Западе все чаще признают, что не только потребление, но и распространение, и само производство подвержены глобализации. Местные производственные кластеры, также как и местные рынки, все чаще являются мишенью для транснациональных компаний. Глобальное распределение становится все более концентрированным, а доступ к глобальным рынкам – все более конкурентным. И даже если администрация Санкт-Петербурга сегодня решит развивать в городе культурное производство, можно предположить, что местный культурный сектор (перед лицом этого решительного глобального вызова) будет испытывать трудности, пытаясь выйти на внутренний российский рынок и тем более – на рынок глобальный. Я говорю это не для того, чтобы посеять сомнения в умах петербургской власти, но лишь с целью подчеркнуть, что выбранная нами модель культурных индустрий имеет свои ограничения.

Если мы описываем процесс присвоения и трансформации глобальных продуктов местными культурами как «гибридизацию», тогда приведенные выше данные о двойственной культуре потребления в России свидетельствуют, что гибридизации здесь не происходит, ибо продукты определенно подразделяются на «здешние» и «нездешние». Исторически, во многих странах, испытавших проникновение западных культурных продуктов, это происходило иначе, и есть множество позитивных описаний этого процесса. Но гибридизация действительно может иметь негативные последствия для национальной идентичности, может приводить к ее разжижению или исчезновению. Это опасение сквозит в дискуссиях о культурном разнообразии, которые ведутся сегодня в странах Восточной Европы, и надо признать, что для этого есть некоторые основания. Если для Запада, прочно и уверенно стоящего на своих культурных позициях, естественно превозносить гибридизацию, то для наций, которые видят для себя угрозу в широком проникновении культурных (и иных) западных продуктов, это может быть не совсем так. На фоне угрозы глобализации в национальном государстве часто видят оплот национальной идентичности и самостоятельности нации, и культура, как мы видели, является главной ставкой в этой игре.

В двойственности российского потребления Пилкингтон видит «вызов» западным представлениям о глобализации, и возможно это так и есть. Во всяком случае, это явление противостоит попытке внедрения британских моделей развития культурных индустрий, в которых ведущую роль играют «независимые» производители. Трудно прогнозировать долговременную динамику развития культуры в России. Хотя здесь все еще существует бедность, но в целом доходы населения растут, и «разреженность» символической среды постепенно уступает место новым формам культурного потребления, которые уже не сводятся только к ностальгическим. В то время как международные рынки становятся глобальными, местные рынки, особенно обладающие большим потенциалом, такие как российский, представляют хорошие возможности для реализации культурных продуктов местного производства. Конечно, возникающие сегодня новые формы символического потребления могут искать удовлетворения и за пределами местной ситуации. Но крупные города, такие как Санкт-Петербург, обладают достаточным потенциалом, чтобы пойти навстречу этим новым вкусам, предлагая продукты, которые несут в себе некоторые черты местной культуры. Смогут ли они удовлетворить эти новые потребности и освоить эти новые рынки – вот вопрос, который стоит сегодня перед крупными урбанистическими центрами.

В Санкт-Петербурге очень развито чувство истории и собственной неповторимости. Город гордится своей открытостью Западу и даже считает себя частью западного мира. Он готов вновь вносить вклад в западную культуру, как это уже бывало прежде. У художников и культурных предпринимателей Санкт-Петербурга есть многочисленные формальные и неформальные связи с Европой и Северной Америкой. В городе уже есть значительные группы потребителей, знакомых – в значительной мере благодаря развитой культуре журналов – с актуальными течениями в западной моде – как высокой, так и повседневной. Значительно возросло понимание эстетики графического дизайна и дизайна интерьеров (особенно в оформлении баров и клубов), а также музыкальной, визуальной и исполнительской культур, имеющих здесь глубокие исторические корни и прочную, хотя и несколько традиционную институциональную базу. Не надо забывать и про оппозиционную культуру 1970-х и 80-х гг., которая, несмотря ни на что, позволила выжить многим независимым производителям и стала своеобразным механизмом отбора наиболее талантливых и преданных своему делу людей. Сильная классическая культура Санкт-Петербурга, сформировавшая имидж города в международном пространстве, тоже дает ряд преимуществ, даже с точки зрения производства современных продуктов. (Примеры творческого использования наследия в проектировании и производстве современных продуктов можно найти по соседству в Финляндии.) Таким образом, город может идти по пути развития уверенного потребления, которое затем перерастет в активное производство. Для этого нужно только перестать видеть в западных продуктах то, что существует «там, у них» и научиться воспринимать эту сферу как область возможного приложения собственных ресурсов и сил.

Назовем ли мы это гибридизацией, или нет, может оказаться, что культурные ресурсы крупных российских городов достаточно велики, чтобы впитывать и перерабатывать те потоки, которые порождает система глобального символического потребления (и производства). Но чтобы это началось, нужны стратегия и политическая поддержка. Появление небольшой группы независимых производителей еще не означает, что в городе сформировалась среда и сложились условия для появления сильного кластера, спаянного разветвленной сетью взаимоотношений, или что эти прои